Представители школы №22 Оренбурга обратились к землякам со следующим воззванием: «В центре чисто пролетарских окраин города, носящих заслуженные в гражданских боях названия Красного и Ленинского городков до сего времени — на 13-й год Октября позорным чёрным пятном стоит очаг мракобесия и борьбы с новым бытом — церковь. Не может быть слияния заводских гудков, зовущих к социалистическому труду, и звона колоколов, зовущих к старому тёмному прошлому. Школа как одна из передовых колонн социалистической культуры и нового быта призывает всех трудящихся присоединиться к требованию о закрытии церкви в Красном городке. А колокола по примеру уже многих трудящихся СССР отправим на индустриализацию страны Советов».
«Мы являемся последними слушателями церковного «благовеста». Наши дети и внуки не будут слышать ни вечернего звона, нашедшего музыкальное отражение в дворянской поэзии, ни пасхального пьяного гвалта «сорока сороков», ни мрачных траурных мотивов, напутствующих человека в последний путь. Церкви немеют. Колокола отпевают самих себя и своих тысячелетних владык. Слышится последний похоронный звон. Религия уходит в могилу. Но медь колоколов, крещённая в безбожной заводской купели, запоет могучий торжествующий гимн труда. На место умирающего «благовеста» колоколов идет величественный благовест машин».
Писатель Михаил Пришвин в своих дневниках оставил наблюдения, как проходило снятие церковных колоколов в Загорске и Москве:
22 ноября. В Лавре снимают колокола, и тот в 4000 пудов, единственный в мире, тоже пойдёт в переливку. Чистое злодейство, и заступиться нельзя никому и как-то неприлично: слишком много жизней губят ежедневно, чтобы можно было отстаивать колокол.
12 декабря. Сейчас резко обозначаются два понимания жизни. Одним – всё в индустриализации страны, в пятилетке и тракторных колоннах, они глубоко уверены, что если удастся организовать крестьян в коллективы, добыть хлеб, а потом всё остальное, необходимое для жизни, то вот и всё. И так они этим живут, иногда же, когда вообразят себе, что нигде в свете не было такого великого коллектива, приходят прямо в восторг.
Другие всему этому хлебно-тракторному коллективу не придают никакого значения, не дают себе труда даже вдуматься в суть дела. Их в содрогание приводит вид разбитой паперти у Троицы, сброшенного на землю колокола, кинотеатр в церкви и место отдыха, обязательное для всех граждан безбожие и, вообще, это высшее достижение, индустриальное извлечение хлеба из земли.
1930 год.
4 января. Показывал Павловне упавший вчера колокол, при близком разглядывании сегодня заметил, что и у Екатерины Великой, и у Петра Первого маленькие носы на барельефных изображениях тяпнуты молотком: это, наверно, издевались рабочие, когда еще колокол висел. Самое же тяжкое из этого раздумья является о наших богатствах в искусстве: раз «быть или не быть» индустрии, то почему не спустить и Рембрандта на подшипники. И спустят, как пить дать, всё спустят непременно. Павловна сказала: «Народ навозный, всю красоту продадут».
24 января. Растет некрещёная Русь.
– Православный? – спросил я молодого рабочего.
– Православный, – ответил он.
– Не тяжело было в первый раз разбивать колокол?
– Нет, – ответил он, –я же за старшими шёл и делал, как они, а потом само пошло.
И рассказал, что плата им на артель 50 коп. с пуда и заработок выходит по 8 1/2 р. в день.
6 марта. Помню, ещё Каменев (старый большевик Лев Каменев, в 1929 году — председатель Главного концессионного комитета при СНК СССР — БТ) на мое донесение о повседневных преступлениях ответил спокойно, что у нас в правительстве всё разумно и гуманно.
– Кто же виноват? – спросил я.
– Значит, народ такой, – ответил Каменев.
——————————————————-
* — http://ttolk.ru/articles/
tserkovnyie_kolokola_-_na_
stroyki_industrializatsii