Учитывая, что глубина имущественного разрыва привела французскую элиту к гибели, уже в XIX веке, например, Наполеон III вел себя куда скромнее, подчеркивая, что опирается на волю народа. По всей Европе монархии ограничивались конституциями, а роскошь стала куда менее броской. Теперь никто из правителей не стал бы заявлять, как маркиза де Помпадур, что «после меня хоть потоп» — во всяком случае, публично.
С развитием буржуазного общества роскошь стала более разумной и доступной (что само по себе похоже на оксюморон). Значительная часть извлекаемой из производства стоимости, которая раньше с помпой тратилась на увеселения меньшинства, теперь возвращается в оборот. Это, с одной стороны, ускоряет обогащение владельцев капитала, а с другой — делает вещи, которые прежде были только у избранных, доступными большинству: например, с помощью магазина готового платья, сменных воротничков и манжет всякий может одеться в костюм.
Макс Вебер связал развитие капиталистических отношений северной Европе с трудовой этикой, характерной для протестантов: уважение к труду, сдержанность, бережливость, нетерпимость к расточительству. Во времена модерна разбрасывать золото в толпу, хохоча, могут разве что бандиты, сохранившие архаический дух нерыночного экономического взаимодействия.
В XIX веке в творчестве писателей и философов все чаще возникает мотив тоски по миру, необезображенному плодами научно-технической революции. Лекарством от буржуазного общества, где все подчинено умеренности и пользе, а чувственность скована, становится Восток — вернее, его образ в глазах европейца Нового времени. Литература полнится экзотическими легендами и сюжетами из истории древних деспотических государств, признанные денди и декаденты украшают дома мозаичными столиками и японским фарфором, в моду входит гашиш.
Если когда-либо я и видел роскошь, то только на Востоке. Там можно встретить людей в лохмотьях, кишащих паразитами, зато на руках у них золотые браслеты. Вот люди, для которых Красота важнее Добра. Их одежда — не ткань, а цвет. Им важнее табак, а не пища. Как прекрасно это превосходство идеи, чтобы ни говорили.
Гюстав Флобер
Художники романтической направленности вполне могли сочетать экзотические редкости с крайней и даже демонстративной бедностью — богема всегда балансировала на границе противоположных классов. Однако для светских хлыщей предметы роскоши часто были способом создать видимость богатства, которым они не обладали. Хорошая иллюстрация этому явлению — картина Павла Федотова «Завтрак аристократа». Разодетый в «восточные» шелка юноша воровато дожевывает кусок пустого хлеба, укрывая ломоть от внезапного гостя. Мода на восточную экзотику, зародившись среди имущих классов, быстро приобрела широкую популярность, и в начале ХХ века японские шкатулки и веера уже считались пошлостью.
Софья Петровна Лихутина на стенах поразвесила японские пейзажи, изображавшие вид горы Фудзи-Ямы, — все до единого; в развешанных пейзажиках вовсе не было перспективы; но и в комнатках, туго набитых креслами, софами, пуфами, веерами и живыми японскими хризантемами, тоже не было перспективы. Когда Софья Петровна Лихутина в своем розовом кимоно по утрам пролетала из-за двери к алькову, то она была настоящей японочкой.
Андрей Белый. Мой Петербург
Один из парадоксов культуры потребления того времени состоял в том, что воинской элите, то есть офицерам, еще долго вменялась необходимость жить на широкую ногу — поддерживать идеальный внешний вид, посещать строго определенные недешевые магазины и заведения, что они на самом деле не могли себе позволить, не влезая в долги.
Лев Лурье рассказывает о быте дореволюционных петербургских гвардейцев: «Офицер мог сидеть в театре не дальше седьмого ряда партера. Причем только в двух императорских театрах — в Мариинском и в Михайловском. Если он заказывал вино, то мог выпить один бокал, а платил за целую бутылку. Он не мог торговаться с извозчиками. Там, где другой, обыкновенный человек платил 15 копеек, ему приходилось платить рубль».
В изменившемся мире офицеры все еще были вынуждены выполнять прежнюю рыцарскую обязанность — много тратить.
Со временем поменялись и эстетика власти, и законы статусного потребления. Исследователи политической культуры ХХ века (Эрик Фегелин, Эмилио Джентиле) называют это время рождением «политической религии», которая пришла на смену религии традиционной. Гражданские религии присваивают сакральный статус событиям, которые прежде носили светский характер, а для этого необходимо обеспечить их роскошными декорациями (например, военные парады и государственные праздники). Это отчасти объясняет пышность жизни нынешней верхушки и относительную лояльность к этому населения: наследуются отношения народа и власти, существовавшее при традиционной религии.
Наиболее беззастенчиво роскошь в ХХ веке демонстрировали эксцентричные диктаторы из обществ, которые не прошли (или не в полной мере прошли) секуляризацию. В 1970-х на корону императора Центральноафриканской империи Бокассы I ушла четверть годового экспортного дохода страны, а его ботинки вошли в книгу рекордов Гиннеса как самые дорогие в мире. Президент Уганды Амин Иди также разорял казну ради дорогих туфель и автомобилей, а в своей развратности дошел до того, что стал каннибалом. Подобный стиль показного потребления до сих пор свойственен элитам стран, которые являются неограниченными монархиями — как и в XIX веке, Восток остается последним прибежищем помпезной роскоши старого образца.
Что до западного мира, то когда основанием легитимности правителя стала считаться народная, а не божественная избранность, политикам стало неприлично козырять богатством — напротив, оно теперь воспринимается как признак коррупции и осуждается. Это касается и представителей западных «монархий на минималках». Кейт Миддлтон, герцогиня Кембриджская, принцессы Евгения и Беатрис, а также другие члены британской королевской семьи любят иногда появиться в вещах из масс-маркета (которые на следующий день буквально сметают с прилавков). Таким образом «роялс» формируют имидж людей, близких к народу, даже если на самом деле между ними пролегает пропасть. Демонстрировать отсутствие дистанции между властью и подданными необходимо, чтобы народ не сократил ее самостоятельно, отказавшись от монархии.
Это справедливо и для для новых экономических элит. Такие техноолигархи, как Билл Гейтс и Марк Цукерберг, ходят в простых толстовках и водолазках, создавая обманчивое ощущение «своих ребят», не озабоченных собственным обогащением. На место показного потребления роскоши приходит потребление скрытое. Хотя нувориши существовали всегда, и сегодня есть те, кто гоняет на мерседесах по встречной, разбивает айфоны на камеру и считают шикарной одежду с огромными логотипами.
Но социологи отмечают, что в действительности классовая принадлежность богатых теперь подтверждается скрытым потреблением — «для своих». По самым роскошным вещам трудно понять их происхождение, если не знать особых примет: так, например, наиболее дорогие сумки выпускаются вовсе без логотипа. Предметы потребления не только демонстрируют собственную стоимость, но и сигнализируют о ценностях.
Самые желанные и символически окрашенные приметы шикарной жизни — нематериальны. Теперь шик это уже не золото и бриллианты, а компетентность и осведомленность. Приобщиться ко всему этому позволяют хорошее образование, экономия времени (быстрые перелеты, отсутствие необходимости работать по дому, делегирование бытовых задач), доступ на любые выставки и постановки по всему миру. С точки зрения американского профессора Элизабет Керрид-Хоккет такое незаметное потребление опаснее открытого, поскольку ведет к увеличению разрыва между богатыми и бедными на интеллектуальной и чувственной территории.
О спросе на нематериальный шик и «роскошь для себя» попадает и призыв «инвестировать во впечатления». По мнению французского философа и социолога Жиля Липовецки, новый люкс ориентирован на «поиски новых ощущений и удовольствия — эмоционального, эстетического, чувственного». Филипп Перро отмечает: «Роскошь проявляет и выражает себя лишь при условии нехватки чего бы то ни было. Поэтому коль скоро в каждом обществе в каждую эпоху нехватка своя, то и роскошь тоже своя, причем одно не существует без другого». Судя по всему, в современности одним из самых ценных ресурсов стало время, которое можно потратить на «саморазвитие» и «досуг».
Теория роскоши
С давних времен роскошь порицали церковные мыслители — например, святой Бернард Клервосский обрушивался на избыточное убранство храмов, а начиная с Реформации церковный минимализм стал реализовываться на практике протестантами. Джироламо Савонарола разводил во Флоренции «костры тщеславия», куда отправлялись слишком суетные вещи и произведения искусства. Но приметы роскошной жизни, меняясь, все же не торопились исчезать.
Теория роскоши начала формироваться в работах французских и британских авторов XVIII-XIX веков, когда этот вопрос стал активно переосмыслялся. Против нарочитого шика выступали утописты социалистической направленности и представители классической политэкономии (Анри Сен-Симон, Жан-Батист Сэй). Роскошь казалась крайним, наиболее раздражающим проявлением социального неравенства как такового. В период французской Реставрации нашлись у нее и свои защитники (Сен-Ламбер, Анри Бодрийяр), трактующие ее как признак процветания государства.
Феномен роскоши пытались трактовать разными способами. Например, Эмиль Лаверье, осуждая показное богатство, в духе механистической философии объяснял механизм его возникновения биологическим инстинктом — он же заставляет птицу украшать гнездо цветными и блестящими мелочами. Экономисты определяли роскошь как закономерный эффект капиталистического способа производства — человек произвел больше, чем ему нужно для выживания, значит, излишек можно освоить через сверхпотребление.
Вернер Зомбарт связал становление капитализма с потребностью высших классов окружать себя роскошью. Особую роль в этом процессе он отводил женщинам, которые требовали повышенного комфорта, будь то приятные телу ткани или сладости. Для поддержания образа жизни (проще говоря, для покупок) требовалась уже не просто феодальная земля, а свободные деньги. Буржуазия как обладатель чистой прибыли имела такую возможность и подражала аристократии в вопросах вкуса, а та, в свою очередь, ориентировалась на буржуазный стиль поведения.
Поскольку женщина исторически отвечала за убранство дома, инициатива в покупке и изготовлении предметов быта исходила от нее. В вопросе связи женщин и роскоши с Зомбартом согласен Жиль Липовецки, который утверждает, что ситуация остается похожей и сегодня: «80% покупок во Франции совершают женщины. Эта цифра не менялась с 1920-х годов, со времен проведения первых маркетинговых исследований. В потреблении женщина на первом месте по-прежнему. Целые подразделения огромного рынка роскоши работают только на женщину — я говорю о драгоценностях, мехах».
Экономический подход, фокусирующийся на практических вопросах хозяйствования, не раскрывает символических аспектов роскоши, ее влекущей силы, не говоря уже о ее темных глубинах. В работе «Теория праздного класса: экономическое исследование институций» социолог Торстейн Веблен ввел понятие «демонстративное потребление» (или же статусное потребление), заложив основания для исследований потребительского поведения. Эта теория объясняет, почему даже в небогатых обществах элиты устраивали пышные публичные празднества, а дворяне на протяжении всей истории кутили до разорения. Демонстративное потребление связано не столько с удовольствием от тех же дорогих тканей и вкусных блюд, сколько с наслаждением от самого факта траты ресурсов.
Такое поведение сигнализирует о высоком положении, закрепляя его, в конечном счете, в символических иерархиях. Так что жестокие либертины де Сада были в каком-то смысле последовательны в своей радости от того, что у бедняков нет даже самого необходимого: сама идея обладания статусными вещами, будь то дорогая машина или редкие винтажные кроссовки, основана на понимании того, что в другие испытывают лишения.
Французский философ и социолог Жорж Батай подчеркнул иррациональную природу и трансгрессивный потенциал роскоши. Он полагал ее неотъемлемой составляющей человека, которая коренится там же, где истоки всякого буйства и чрезмерности. Роскошь он считал частным случаем непроизводительной траты — невосполнимого расхода, который является прямой противоположностью пользе и противоречит протестантской этике умеренности. Экономика траты по Батаю упраздняет капиталистический рациональный обмен — дар альтруистически побеждает идею равновесности, отменяет накопление.
С этой точки зрения рабочий стол можно упразднить, поставив на него стакан — и уже не важно, элитный там алкоголь или пиво «Охота крепкая». Такой стол становится праздничным, а значит, роскошным. Субъект разрывает путы необходимости в согласии с присказкой «с утра выпил — весь день свободен». Освобождение от требований полезности в современном мире — это роскошь. Праздностью обладают или высшие, или маргинализированные слои общества. Остальные вынуждены дожидаться пятницы и отпуска, чтобы выкроить немного свободы.
Я ставлю перед собой на стол большой стакан спиртного. Я был полезен, я купил себе стол, стакан и проч. Но этот стол больше не является орудием труда — он служит мне для пития спиртного. Поставив на стол свой стакан, я уничтожил этот стол, или, по крайней мере, я уничтожил труд, который требовался для его изготовления. Этот стол в этой комнате, отягощенный моей прикованностью к труду, на какое-то время получил своей единственной целью разгул.
Жорж Батай
Отметим, что у всего есть своя цена, особенно у роскошной жизни. «Роскошь есть излишние расходы, которые доводят до бедности, а мотовство — расходы, которые доводят до болезни», — учил Иммануил Кант. «А иногда до смерти!», — радостно подтвердил бы «суверенный человек» Батая. Крайняя форма роскоши — уничтожение. «Бытие — это также чрезмерность бытия, оно возвысилось до невозможного», — писал философ.
Слишком концентрированное бытие взрывается изнутри. Древний потлач, равно как и гусарская пирушка или кутеж «проклятых поэтов» не обходились без разрушения имущества. Либертины не ограничивались жестокостью к другим и зачастую были готовы сами пасть жертвой разврата. Истинная роскошь стремится к предельности, к жертвоприношению.
К теориям роскоши и нищеты, обыденности и праздника обращаются в ХХ веке, кроме Батая, другие исследователи, например, Жан Бодрийяр. Преодоление этих оппозиций, выход из пространства пользы Фридрих Ницше связывал с дионисийским началом, Михаил Бахтин — с понятием карнавала. Во всех случаях речь идет о способах выхода за рациональный порядок целей и средств, о трансгрессии. Диоген, который выбросил свою единственную чашку, увидев, как мальчик пьет из горсти, и дерзил македонскому царю, чтобы тот не мешал ему загорать, жил в роскоши, потому что занимался тем, что выходит за пределы утилитарности — отвлеченными размышлениями.
В науке есть горькая нужда человека; в философии — роскошь, избыток духовных сил. Философия — скорее расточительность, чем экономия мышления. В философии есть что-то праздничное и для утилитаристов будней столь же праздное, как и в искусстве.
Николай Бердяев
*******************
Таким образом, исторически роскошь восходит к богатствам, которые добывались древними воинами в походах, достигает максимума в феерических тратах императоров и абсолютистских монархов, затем мелеет и теряется в демократической концепции «доступной роскоши». Однако, как отмечает итальянская исследовательница Патриция Калефато, этот идеал тоже отошел в прошлое: «Сейчас речь идет о роскоши, которая связана с нарушением норм, которая оказывает предпочтение уникальному, а не серийному объекту». Самыми шикарными считаются вещи, которые персонализируют или изготавливают на заказ, как это было до индустриального массового производства.
Наконец, статусное потребление все больше уходит в сферу культуры и образования. Учитывая, что роскошь всегда представляет собой предмет дефицита, в мире, где к знанию стремятся все, подлинным шиком может оказаться осознанная свобода от надсадного «саморазвития». Другой топовый предмет элитного потребления — духовный опыт, успешность которого трудно измерить для выстраивания социальных иерархий. Трансгрессивное переживание бесплатно. Тем не менее, его внешними признаками считают посещение медитаций, тренингов по личностному совершенствованию, владения флоат-капсулами — все это составляет фронтир идеи «роскошь для себя».
———————————————————-
Алиса Загрядская
* — https://knife.media/luxury-history/